Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Бродскому - 76!!!

Май в Норенской. Я в клетчатой рубашке,
с открытым воротом, штанах техасских,
напившись чаю крепкого из темной фляжки
с пряниками, поутру в телеге тряской
Приближаясь непрерывно к лету -
Лошадка в сбруе нынче как влитая.
Курю за сигаретой сигарету,
И мысли путаные в рифмы заплетаю,
Чтоб вечером, вернувшись к фляжке чая
Крепкого и пряникам, плетенье это на бумагу
Зеленую, что в чайной мне, улыбкой привечая
Буфетчица с надеждой подарила… Влагу
Дождевую, внезапной моросью пролитую
С небес на сигарету, тележку, сено,
Штаны техасские, рубашку с воротом открытым,
Рифмы, уже летящие плетением по венам,
Воспринимаю приглашеньем к тризне
По весне, в сугробах залежавшихся пропавшей.
Но даже осень – продолженье жизни.
И неперемнные грачи снуют по оголенной пашне...
II
Раним предметами менее, чем словами.
Многоточие - главнейший знак препинания.
Кошка, спящая на деревянном диване,
Мудрее меня, знающего ее название.
Дождевые капли всегда падают ниц
Не в форме шара - но купола.
И лучше полной пригоршни синиц
Журавль, летящий чуть ниже "Туполева".
В процессе фотографирования мест
Окружающих и кружащих голову
На пленку перемещается всё: крест
Деревянной церквушки, олово
Кружки дырявой, оставленной на крыльце,
Паутина меж веток, парусящаяся на ветру,
Чугунки на изгороди, лохматый пес на це-
Пи, роса испаряющаяся поутру.
Речушка, разрезающая надвое берега,
Не в силах заполнить собою пространство,
Которое составляют болота, чахлые леса, луга -
И любая перемена мест здесь не суммирует постоянства.
И, как ни старайся, не увидишь линию горизонта -
Даже майский закат пропадает в верхушках сосен.
В самый холодный ливень не спастись под зонтом -
Здесь каждую весну идет подготовка в осень.
Первую четверть столетия заведомо встречаю
В бревенчатом ограничителе свободы.
Греет лишь воспоминанье о фляжке чая,
И знание, что весна – теплое время года.
Стыки железных рельсов выстукивают
Расставания, но прежде обозначают встречи.
Кукушка будущее накукивает,
Как обычно, не предупреждая, что есть чёт и нечет.

Петр Вайль. Между Западом и Востоком

Два года назад в Праге скончался писатель и журналист Петр Вайль, автор популярных книг "Гений места", "Карта Родины", "Стихи про меня", в соавторстве с Александром Генисом – "Русская кухня в изгнании", "Америка шестидесятых", "Родная речь" и других. Много лет Вайль работал на Радио Свобода, в последние годы жизни был главным редактором Русской службы Радио Свобода.

О Петре Вайле вспоминают московский режиссер Екатерина Вещева, автор телевизионного сериала "Гений места", снятого по одноименной книге, и документального фильма о Вайле, работа над которым завершается сейчас, и историк Иван Толстой.

- Новый документальный фильм должен выйти в эфир на канале "Культура" в рамках цикла "Острова", - рассказывает Екатерина. - "Острова" - это цикл документальных фильмов-портретов, который уже довольно давно идет на канале "Культура". Концепция проекта такова: лучше, чтобы над фильмом работал кто-то, лично причастный к теме. Я не являюсь сотрудником канала "Культура", но я сотрудничала с Петром Вайлем во время съемок цикла получасовых телефильмов по его книге "Гений места". Канал "Культура" обратился ко мне, и вот мы делаем документальный фильм в рамках цикла "Острова".

- Кого вы пригласили к сотрудничеству?

- О Петре Вайле говорит, прежде всего, сам Петр Вайль - благодаря тому, что осталась аудиоверсия его последней большой книги "Стихи про меня". Это своего рода автобиография. У нас есть возможность ничего не выдумывать самим и не полагаться на мнение других людей, а дать возможность, в первую очередь, Петру самому рассказать о чем-то важном для него и для всех нас. Мы обратились к писателю Григорию Чхартишвили (Борису Акунину), который при жизни Петра входил в то небольшое число людей, мнение которых по поводу написанного им было очень важно для Вайля. Петр так и говорил: "Мне очень важно, что скажет моя жена, что скажет Гриша Чхартишвили и еще несколько писателей".

Когда появилась идея сделать фильм о Петре, я, прежде всего, связалась с его вдовой Элей. Мы встретились в Венеции, и Эля очень помогла нам и со сбором материала, и с организацией работы. Она предложила - поскольку очень много уже сказано о Петре-гурмане, Петре-путешественнике - рассказать о том, о чем, может быть, не все знают. И мы решили сконцентрироваться на неоконченной книге Вайля "Картины Италии", над которой он работал весь 2008 год. Они с Элей объездили всю Италию, много фотографировали. Очень много материала Петр изучил и пропустил через себя, но успел написать только три главы, которые и вошли в посмертный сборник его произведений. Так что наш фильм - во многом рассказ о Петре в Италии и рассказ о Венеции, потому что его жизнь была во многом движением к Венеции. Петр и нам рассказывал: начиная с того момента, когда он покинул СССР, для него много значила возможность побыть в Италии на пути в США.

- Я видел ваш небольшой фильм, сделанный после смерти Петра из рабочих материалов, не вошедших в цикл "Гений места", каких-то забавных, трогательных, смешных видеокадров. Вы используете этот материал?

- Да, конечно, мы будем использовать эти кадры, благодаря тому, что правообладатель, издательский дом "Вокруг света" (главный спонсор телецикла "Гений места") разрешает нам это делать. Поскольку в цикле "Гений места" Петр большое внимание уделил Италии (там, по-моему, было шесть глав), мы посетили шесть итальянских городов, где снимали Петра, в том числе Венецию. Венеция - самый любимый город Петра Вайля, где он мечтал жить после того, как уйдет со службы, чтобы быть таким венецианским пенсионером. К сожалению, этого не произошло. Вокруг этого мы отчасти строим историю: задуманная книга не сложилась просто потому, что не хватило времени ее закончить; и задуманное им решение - жить в Венеции - тоже, к сожалению, не сбылось, потому что его жизнь так рано и так трагически оборвалась.

- По крайней мере, свое последнее пристанище он нашел в том городе, в котором мечтал жизнь окончить... Екатерина, вы работали с Петром несколько лет. Что вам запомнилось?

- Поражала беспримерная толерантность Петра. Потому что съемочная группа - люди гораздо более молодые, чем сам Петя, и с другими приоритетами. Мы слушали другую музыку, говорили на другие темы, иногда вели себя, как своего рода варвары, часто ему, на самом деле, наверное, докучали нашим каким-то безумным техно, ведь мы много ездили на машине. Петр вынужден был слушать всю эту нашу музыку, наши хи-хи-ха-ха. Но никогда не давал нам понять, что ему это как-то докучает. Он, наоборот, с большим интересом к нам относился. С другой стороны, у него было чему поучиться. Это было сочетание такой нереальной легкости и стоявше за ней колоссальной базы знаний, проработанного материала. Петр мог, проходя по любому городу, в котором мы бывали, бросить как-то мимоходом - здесь тысячу лет назад было это, а здесь сто лет назад было то. Это было смешение колоссальных культурных пластов - от высокого до низкого, от какого-нибудь собора до забегаловки гастрономической. Для нас общение с Петром было большой школой. Мы, разинув рот, слушали, что он нам говорил.

- Что вы чувствуете, когда теперь попадаете в города, где когда-то побывали с Петром?

- Самое драматическое ощущение - конечно, ощущение от Венеции. С Петром мы там побывали в 2005 году во время съемок программы о Витторе Карпаччо, одном из его любимых художников. У нас есть кадры, где Петр входит на кладбище Сан-Микеле. Тогда, по сценарию фильма, он шел на это кладбище, чтобы посетить могилы Бродского, Дягилева, Стравинского, рассказать о тех замечательных русских, которые похоронены на этом кладбище. И мы, спустя несколько лет, с Элей, прошли по тому же маршруту. Это было очень тяжело и для меня и, думаю, для нее тоже. Это драматическое, трагическое ощущение: мы сейчас снова здесь, вроде все то же самое, только с нами нет Петра…

* * *

Вспоминая Петра Вайля, историк Иван Толстой предложил поговорить о его стихах – той точке, которую поставил при жизни сам писатель:

- Книга "Стихи про меня" стала последним сочинением Вайля (посмертный сборник "Слово в пути" составлен не им). На первый взгляд, Петр Вайль и стихи – две вещи несовместные. Петр был остроумным стратегом и политиком, а не поэтом. Его рациональность, рассудочность, "расчисленность" его внутреннего мира – все это противоречило стихийности поэтического склада ума. "Поэзия, прости Господи, должна быть глуповата", - по слову Пушкина. Глуповата - то есть лишена логических связей (хотя, конечно, ее внутренние связи часто очень крепки, просто они скрыты и таинственны).

Вайль был слишком внятен и беспощадно логичен, чтобы постигать тайну поэзии, ее "тяжесть недобрую" (Мандельштам). Но это не мешало ему стихи уважать, как уважают старшего или преклоняются перед недоступным. Так Петр уважал живопись, музыку – те искусства, которыми сам не владел. Так уважал он и поэзию.
Он признавался, что в юности баловался стихами, то есть не отличался от большинства. И до конца своих дней умел написать ловкий стишок на случай. Это признак нормального, культурного человека. Не более того. Но поэзия как стихия оставалась Вайлю совершенно чужда.

- Как же так? А 700 страниц "Стихов про меня"? Вы считаете, что такую книгу мог написать человек, чуждый поэзии?

- Именно это я и хочу сказать. Эта книга не о поэзии, не о поэтическом духе стихов. "Стихи про меня" - это собрание ассоциаций, которые вызывают у него чужие стихи. Вайль пишет (и это его собственные, ключевые слова): "Как замечательно, что у множества поэтических красот прозаические источники".

Книга "Стихи про меня" - это книга о прозаических, в понимании Петра Вайля, источниках чужой поэзии. Скорее всего, Бродский, Гандлевский, Алексей Цветков найдут другие источники, вовсе даже не прозаические. Это всегда очень индивидуально, и я ничуть не упрекаю Вайля. Я хочу только подчеркнуть рассудочность и концептуальность его подхода.

Стратегический дар Петра проявлялся в названиях его книг. "Гений места", "Карта родины", "Стихи про меня" - каждый раз это отлично продуманный ракурс, стратегия. И то единственное в его наследии большое стихотворение, которое подписано именем Петра Вайля (вместе с его соавтором Александром Генисом), - это стихотворение в полной мере несет в себе все эти черты, о которых я сказал: внятность мысли, концептуальность, остроумие, приметливость.

Я имею в виду 43-ю главу их совместной книжки "Русская кухня в изгнании". Она называется "Запад есть запах, Восток есть восторг". Уже в самом заглавии – ирония, переосмысление знаменитой строчки Киплинга, игра.

Мы остались один на один с Новым Светом,
где и дворник не дворник, а сверхинтендант.
Он ругается "Хай!" вместо слова привета:
Би-би-си не вещал про такой вариант.

И с закуской беда: где сырок тут – ответь-ка!
Где копытно-цементный брусок холодца?
Где кровянка? На крысу похожая редька?
Неизбежность худого, в прыщах огурца?

Эх, достать бы чернил портвешовых и плакать,
тормоша за рукав: "Помнишь, а, старикан?.."
Мы когда-то глотали без закуси слякость –
лишь бы только она наливалась в стакан.

В елисейских полях молодого шпината
индюшачьи отары в брусничном желе
шли возлечь, обвязавшись суровым шпагатом,
на полученном из синагоги столе.

Мы узнали реальность видений миражных
и обыденность новых диковин и див:
нам знакомы жемчужная готика спаржи
и дворянская бледность бельгийских эндив.

И подводится это бесстыдное гурманское танго к своему апогею – философской формуле не столько даже кулинарной, сколько культурологической:

Наш желудок изведал изыск артишока,
не забыв каравая пахучий излом.
Мы сумели избегнуть культурного шока,
усадив две культуры за общим столом.

Это, конечно, не великая поэзия, не ход души, но – умственный ход. Милые повествовательные стихи, главное в которых – понимание своего места за столом: и за обеденным, и за письменным. Между Западом и Востоком. Между чужим и родным. В синтезе, в умном единстве. Радуясь жизни. А в прозе это или стихах – не так уж важно.

http://www.svobodanews.ru/content/article/24413340.html

Погиб поэт Александр Росков

http://www.vdvsn.ru/papers/vs/2011/06/16/87493/




Город на краешке света
Хмурый, холодный, большой.
Не за что в городе этом
Мне зацепиться душой.
Не за что – честное слово! –
Камень, бетон да вода.
Вот потому и хреново
Так на душе иногда.
Город... Дырявые бездны
Тысяч ущербных умов.
Пахнут мочою подъезды
Серых панельных домов.
Прёт с деревянных заборов
Крепкий забористый мат.
Эй, проходимцы и воры,
Я ваш товарищ и брат.
С вашей бродяжьей толпою
Вместе и наедине
Наречено быть изгоем
Города этого мне.
Вечным изгоем... И даже
За нелюбовь-непочёт
Он меня смертью накажет,
На тротуаре распнёт...

ворюга мне милей, чем кровопийца.

ПИСЬМА РИМСКОМУ ДРУГУ
(Из Марциала)

*

Нынче ветрено и волны с перехлестом.
Скоро осень, все изменится в округе.
Смена красок этих трогательней, Постум,
чем наряда перемены у подруги.

Дева тешит до известного предела -
дальше локтя не пойдешь или колена.
Сколь же радостней прекрасное вне тела:
ни объятье невозможно, ни измена!

*

Посылаю тебе, Постум, эти книги
Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?
Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?
Все интриги, вероятно, да обжорство.

Я сижу в своем саду, горит светильник.
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Вместо слабых мира этого и сильных -
лишь согласное гуденье насекомых.

*

Здесь лежит купец из Азии. Толковым
был купцом он - деловит, но незаметен.
Умер быстро: лихорадка. По торговым
он делам сюда приплыл, а не за этим.

Рядом с ним - легионер, под грубым кварцем.
Он в сражениях Империю прославил.
Столько раз могли убить! а умер старцем.
Даже здесь не существует, Постум, правил.

*

Пусть и вправду, Постум, курица не птица,
но с куриными мозгами хватишь горя.
Если выпало в Империи родиться,
лучше жить в глухой провинции у моря.

И от Цезаря далеко, и от вьюги.
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Говоришь, что все наместники - ворюги?
Но ворюга мне милей, чем кровопийца.

*

Этот ливень переждать с тобой, гетера,
я согласен, но давай-ка без торговли:
брать сестерций с покрывающего тела
все равно, что дранку требовать у кровли.

Протекаю, говоришь? Но где же лужа?
Чтобы лужу оставлял я, не бывало.
Вот найдешь себе какого-нибудь мужа,
он и будет протекать на покрывало.

*

Вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
"Мы, оглядываясь, видим лишь руины".
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.

Был в горах. Сейчас вожусь с большим букетом.
Разыщу большой кувшин, воды налью им...
Как там в Ливии, мой Постум,- или где там?
Неужели до сих пор еще воюем?

*

Помнишь, Постум, у наместника сестрица?
Худощавая, но с полными ногами.
Ты с ней спал еще... Недавно стала жрица.
Жрица, Постум, и общается с богами.

Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.
Или сливами. Расскажешь мне известья.
Постелю тебе в саду под чистым небом
и скажу, как называются созвездья.

*

Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье,
долг свой давний вычитанию заплатит.
Забери из-под подушки сбереженья,
там немного, но на похороны хватит.

Поезжай на вороной своей кобыле
в дом гетер под городскую нашу стену.
Дай им цену, за которую любили,
чтоб за ту же и оплакивали цену.

*

Зелень лавра, доходящая до дрожи.
Дверь распахнутая, пыльное оконце.
Стул покинутый, оставленное ложе.
Ткань, впитавшая полуденное солнце.

Понт шумит за черной изгородью пиний.
Чье-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке - Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.
Mарт 1972
Сочинения Иосифа Бродского.
Пушкинский фонд.
Санкт-Петербург, 1992.
Далеко гляжу

Дмитрий Горчев. Наёбка

У меня нет ни одного знакомого, который бы любил слушать Пугачеву, Киркорова или Галкина, Петросяна или Степаненко.
Кроме того, я не знаю ни одного человека, который ел бы шаверму, одевался в бутиках или платил за мобилу чаще, чем раз в неделю. Тем не менее, если включить телевизор, вы увидите именно Пугачёву, Киркорова и так далее, по левой стороне улицы расположены поочерёдно шавермы и салоны мобильной связи, а по другой - бутики.
Нет, безусловно какие-то люди всем этим пользуются, но их не может быть СТОЛЬКО.
Видимо тут мы имеем дело с очередным случаем Наёбки.
Никаких концертов Алла Пугачёва или Киркоров не дают - если бы они и решили дать такой концерт, на него бы пришло человек десять-двадцать пенсионеров, а Пугачёвой с Киркоровым это позорно. Поэтому все концерты, которые с утра до вечера показывают по телевизору - это компьютерный монтаж.

И даже если весь невский проспект затянут перетяжками приглашающими на концерт Киркорова - вы всё равно на этот концерт не попадёте, потому что Киркоров внезапно заболел. Он вообще за всю жизнь был в Петербурге только один раз, чтобы набить морду Шевчуку, да и то не факт.
И то же самое с остальными.
В шавермах, если заглянуть в окошко, тоже постоянно кто-то сидит. Но это подставные люди, вроде тех которые оживлённо играют в напёрстки и всё время выигрывают, чтобы подманить Лоха. И шаверму они едят фальшивую, наподобие того, как Урфин Джюс ел за обедом пиявок из шоколадного теста. Если же простой человек зайдёт в шаверму, то его конечно сначала накормят настоящей шавермой, а потом ограбят до нитки, потому что деньги ему уже не понадобятся, так как через сутки он околеет в боткинской больнице.
В бутиках я несколько раз бывал по каким-то глупым оказиям. Там очень страшно. Когда заходишь в бутик, от стены бесшумно отделяется изголодавшая девушка, похожая на самку паука. Если вы вовремя не сбежите, она всучит вам трусы за двести баксов, а потом откусит вам голову и съест.
А вот про салоны мобильной связи ничего плохого не скажу: деньги там принимают с удовольствием. Сколько дадите, столько и примут, и дадут взамен бумажку. Можно подойти через пять минут - и они опять с удовольствием возьмут ваши деньги и опять дадут бумажку. Да хоть весь день ходите.
Непонятно только куда эти деньги деваются. Это как кормить шахту лифта апельсинами. Просто они видимо очень там любят деньги.
Хотя иногда можно видеть действие этих денег. Сидит например человек, веселится. Вдруг звенит у него телефон. "Да" - весело говорит человек в трубку. Потом долго слушает и лицо его сползает. "Да" - говорит он ещё раз и уходит навсегда не попрощавшись как скрипач из тысячу лет как остопиздевшей песни ансамбля воскресение.

(С) Дмитрий Горчев